История со счастливым концом

«Моя дочь особенная», - начала свой рассказ Вера, пока мы медленно шли вдоль берега озера. И я сразу узнала эти нейтральные, осторожные фразы, которые используют матери ЛГБТ-детей в разговоре с человеком, которого видят впервые. Каждое предложение, произнесенное ими, содержит скорее интригу, чем информацию. И каждым высказанным словом эти женщины как будто сканируют душу собеседника, гадая, насколько искренни намерения этого человека, и можно ли ему доверять. Любая недобрая мысль о ее ребенке обнаруживается интуитивно и строго наказывается молчанием. Жизнь научила их выбирать собеседников ...

Вера - врач, как и ее муж, с которым она познакомилась во время учебы на медицинском факультете. У них двое детей - 38-летний сын и 36-летняя дочь. Вера с большим восхищением и любовью рассказывает о каждом из них. «Они хорошие работники, профессионалы своего дела», «они хорошие люди» и «они хорошо ладят». Но в подростковом возрасте светлое будущее детей было не столь очевидным, и это ее очень беспокоило.

Даже если Вера говорит, что ее дочь всегда спокойно и даже с безразличием относилась к собственной гомосексуальности, сделать каминг-аут перед мамой девушка решилась не сразу. На самом деле ей было легче сказать матери о том, что «она пристрастилась к алкоголю», чем признать свою гомосексуальную сущность.

Ей было 15 лет, когда она рассказала мне об этом. Однажды мне позвонили из полицейского участка и сказали: «Ваша дочь у нас». Я не поверила своим ушам, но побежала туда. Там я увидела компанию непонятных мне девушек. Среди них я увидела мою дочь. Я расписалась за то, что забрала ее, и за то, что она теперь будет под моим особым присмотром.

По дороге домой я сказала ей, что не ожидала от нее такого. «С кем ты водишься»? – с горечью спросила я. На что моя дочь сказала: «А ты знаешь, что я лесбиянка? Теперь ты можешь меня ненавидеть!»

У меня земля под ногами разверзлась, небеса рухнули на меня. Сначала я даже не смогла как-либо отреагировать. А потом говорю: «Так, ты мне глупости не говори, ты слишком мала для того, чтобы разбираться в себе. Если тебе нужна помощь, я тебе ее организую».

Сейчас Вера признает, что у нее была неуместная для той ситуации реакция. И объясняет это тем, что в последний раз она так близко сталкивалась со словом «гомосексуальность» лишь в медицинском университете, но с того времени прошло много лет.

Я – врач. И все, что нам говорили в мединституте... Мы же проходили там криминалистику, и психологию, и психиатрию, и чего только не учили, и все считали, что это - диагноз. И, конечно, это всегда было наказуемо и позорно.

Несколько лет после того памятного разговора ни Вера, ни ее дочь не затрагивали эту тему.

Я очень следила за ней. Я хотела, чтобы она, наконец-то, закончила 9 классов без хвостов. А с нового учебного года она перешла в другую школу. Там был очень хороший коллектив учителей. Друзья у нее появились. Совершенно другие. Но в то же время она стала ходить в Центр информации ГЕНДЕРДОК-М, когда он только открылся. Я ее ругала за это: «Куда ты ходишь? Тебе там мозги прополаскивают. Чему вас там учат?»

Конечно, я очень переживала, говорила, что вас поймают и покалечат. Я уже не столько переживала за то, какая она, а из-за того, что ее могут обидеть.

Я говорила: у тебя был опыт с женщинами, но у тебя не было опыта с мужчинами. Когда у тебя появится такой опыт, может тогда ты поймешь, что все-таки женщины - это не твое.

Может, по настоянию матери, а может, из любопытства, но в какой-то момент у нее все произошли отношения с мужчиной.

Большой, добрый спортсмен. Если бы он не уехал, может быть получилось у них что-то. Она говорила, что, «если бы он не уехал, я бы от него точно родила».

Потом она мне сказала: мама это не мое.

Но все намерения Веры вывести дочь на «правильный путь» были оскорбительными и болезненными для дочери.

Я, наверное, была настолько занудливой в моем желании направить ее «на верный путь», что она на все мои предложения отвечала: «Тебе противно на меня смотреть. Я тебе противна, ты меня ненавидишь».

А я умоляла ее не повторять эту чушь. Я не могу ненавидеть собственного ребенка. Я пыталась дать ей понять, что хочу защитить ее от общества, которое не готово принять ее такой. Я пыталась убедить ее, что публично демонстрировать свою сексуальную ориентацию, открыто говорить об этом не в ее интересах. Но дискуссии ни к чему хорошему не приводили. Она все больше заливала боль алкоголем. Мне становилось страшно от этого.

Чувство безысходности не покидало Веру. Может, это еще и потому, что все приходилось переживать в одиночку. Она не смела рассказать об этом даже мужу.

Самое главное, что об этом я не могла кому-то хоть что-то рассказать. Мой муж – тоже врач, мы учились на одном факультете, в одной группе, и он считал, что всех их надо расстрелять. Всех, без исключения. Представляете?! И кому я могла сказать?

Когда стало совсем тяжело на душе, я рассказала маме, которой за 80 лет. Моя мама живет с моей младшей сестрой за границей и, конечно, у них там все по-другому. У них пары геев, лесбиянок могут жить друг с другом открыто. Недалеко от них пара геев держит небольшой ресторанчик, и мои родственники всей семьей ходят к ним кушать.

Я все рассказала маме, а она в ответ: «И что?» Я ей говорю: «В общем-то ничего. Но вот то, что меня беспокоит, чего я опасаюсь». Объясняю, что забочусь о ее безопасности.  «Да», - говорит она. - «Это, действительно, так. Но в остальном, ничего страшного. Здорова. Голова на месте. Руки, ноги работают. Отлично».

Опасение осталось, но я разделила свою ношу. Я поняла, что я могу даже поговорить об этом с кем-то.

Но мужу Вера не смогла рассказать до сих пор, хотя он, точно, что-то подозревает.

Мой муж очень сложный, прямолинейный человек. У него есть белое и черное. Есть его правильное мнение и есть чье-то неправильное. С ним всегда было очень сложно договорится о чем-то. Я не знаю, кто его обидел так сильно, что он не терпит возражений, и говорит, что женщина должна знать свое место. Но, несмотря на этот мужской деспотизм, он меня не согнул, а вот дети попали под его влияние. Он гнобил их в подростковом возрасте. И, конечно, из-за этого у дочери не сложились отношения с отцом. Он пытается что-то узнать, вроде догадывается, но боится этой догадки, и остается в положении человека, которому лучше не знать ни о чем. Он живет в своем маленьком мирке, который его устраивает. И все.

Спустя годы Вера все же решилась рассказать об этом очень близким людям. Но круг ее доверенных лиц на эту тему оставался очень и очень узким.

Теперь мой сын и моя лучшая подруга тоже знают. Знала, что, если я расскажу ей об этом, она не осудит. Своей другой подруге я не рискнула рассказать, она живет в Москве, и в ее сознании там многое поменялось. Потом у меня есть еще одна подруга, она психолог, работала в той же поликлинике, где и я работала. Я подумала, может мне с ней поговорить? Это когда я только узнала. А потом, когда услышала, как она сказала «гейропа», я не рискнула довериться ей, хотя она закончила МГУ. И я поставила себе плюс за то, что и на этот раз меня интуиция не подвела.

Потом дочь уговорила Веру пойти на встречу с другими родителями ЛГБТ-людей.

Сначала дети выезжали на семинары. А потом дочка сказала: «Вот, мама, я хочу, чтобы ты тоже туда поехала». Я говорю: «Не хочу. А что там будет?». «Ничего не будет. Вы просто там отдохнете». И там, конечно, вывернули всех наизнанку. Мы впервые поговорили открыто о наших детях, о наших чувствах. И после этого у меня все встало на свои места. Я поняла, что есть люди, с которыми можно говорить об этом, не прячась. С этого времени моя жизнь стала меняться. Но оставались проблемы моей дочери с алкоголем.

Однажды дочь Веры тяжело заболела. Она не могла встать с постели, а врачи не знали, как объяснить эту болезнь и чем лечить.

Она сильно заболела. Был сильный спазм глубоких мышц позвоночника, которые сдавливали ей седалищный нерв. Через что мы прошли, страшно вспомнить. Я никому не желаю этого. Она лежала около полутора месяцев. Мы вообще не знали, что, как и почему.

Все это время, 3 месяца, мы были вместе, хотя она живет отдельно. Я делала ей массаж, помогала делать упражнения. Это печальное событие сблизило нас.

Потом она прослушала лекции о вреде курения и алкоголя. Все это она пропустила через себя и сказала мне: «Мама, я это все хорошо посмотрела и поняла, как я свою жизнь профукала, сколько времени я потеряла даром. Под влиянием алкоголя мне казалось, что все пофиг, что я ничего не хочу. Я бы многого могла достигнуть, если бы не все это».

Я говорю: «Ну, тебе не 60 лет. Даже в 60 можно что-то новое начать. Пожалуйста, горизонты открыты. Подумай, что тебе нужно, и иди вперед». Она одномоментно бросила и пить, и курить.

И отношения с отцом немного улучшились.

Наладились отношения с отцом. Он тоже понял, что дети взрослые, и не надо им навязывать свое я. Они сейчас лучше ориентируются в мире, чем мы. Давай уже, прими это.

Вера счастлива от одного вида прекрасной женщины, в которую превратился тот совсем непростой подросток, и довольна отношениями с дочерью.

Я рада, что у меня сложились отношения с моей дочкой, мы друг другу благодарны за них. Мы уважаем и очень любим друг друга. Я горжусь тем, что она работает, ее очень уважают, и я очень рада, что она может за себя постоять.

 

Дойна ИПАТИЙ